Александр Снегирёв's Journal

-  Ходят слухи, что ты заяд­лый путешественник. Ты уже успел побывать на экскурсии в минском ромбокубооктандре — Национальной библи­отеке (она же «алмаз знаний» и «наше все»)?

- Я домосед, будь моя воля, я бы дальше своего района никуда не совался. Просто судьба так скла­дывается, приходится иногда ездить. В Беларуси не был, повода не представилось. Библиотека на фото напоминает Новую биб­лиотеку МГУ. Такая архитектура свойственна авторитарным госу­дарствам второго плана. Подоб­ные сооружения еще вдохновят на творчество белорусских борхесов и, извините за выражение, кафок.

-Бывший министр образо­вания Беларуси как-то при­звал абитуриентов массово поступать   в   ПТУ,   так   как юристов, историков и про­чих гуманитариев, дескать, и так хватает. На носу гло­бальные битвы за нефть и пресную воду. Не слишком ли много писателей на душу населения Земли? Может, самое время переквалифици­роваться в строителей и гео­логов?

- Надо делать то, что велит сер­дце, а не бывший министр образования. Кто-то скалывает лед с тротуаров, кто-то «пилит» бюджеты, а кто-то рассказывает истории и намывает смыслы. Писатели, как золотоискатели: ищут самородки и моют золотой песок. Сегодня картинки, видео и звук отодвигают текст на второй план. Печатному слову уготована судьба элитар­ной   потехи.   Впрочем,   поживем —    увидим. В «Тщеславии» есть мысль попавшего в штиль серфера: «... Небо и бездна не шелохнутся от того, что ты сдохнешь. Небо и бездна не дрогнут, не всплакнут. Ну и хрен с ним, что не доплывешь! Хрен с этим долбаным прекрасным небом и с бездной хрен! Главное - плыть, грести правой рукой, а левой тащить доску. Грести и тащить, грести и тащить...»

- В романе «Нефтяная Венера» отец мальчика-дауна порой весьма циничен к своему сыну. В «Тщеславии»
главный герой собирает компромат на участников литературного конкурса, а в своем оке бревна не заме­
чает. Отчего твои главные литгерои — такие мудаки?

- Мне интересны не праведники и розовощекие дуболомы, а сом­невающиеся, кающиеся греш­ники, я же не рекламу для фитнес-клубов сочиняю. Крайние состоя­ния — страх, опасность, духовный кризис — проявляют человека, как реактив фотографию. Герой «Нефтяной Венеры» жесток, но не циничен. Циничны лжецы, герой «Венеры» честен. Ему очень страшно, но он не отка­зывается от судьбы, делает выбор и проходит свой путь до конца. Подвиги совершают трусы, смель­чаки отсиживаются в штабах.

В «Тщеславии» я писал о том, как вполне нормальный, даже хороший человек может очень быс­тро быть пожран завистью, злобой и желанием всех уделать. Однако и он обретает просветление в резуль­тате своих приключений.

- Что тобой руководило, когда ты выписывал образ мальчика-дауна и его отца-
одиночки?

—         «Нефтя­ная Венера» — это комплекс раз­мышлений об устройстве бытия. Меня упрекают в условности, нереальности текста. Я писал о символизме жизни, не думая о том, что укладывается, а что не укла­дывается в чье-то воображение. Жизнь ужасна, но это не повод ее не любить. Ведь существует искусство. Искусство — это когда тебя пустили в огромную библио­теку (типа вашей, минской), хра­нилище, где содержатся смыслы, сущности, красота. И тебе позво­лили прикоснуться ко всем этим сокровищам, погрузиться в них, проникнуться ими.

- В твоих текстах человек всегда стоит перед выбором: «стучать» или не «стучать», сдать больного ребенка в интернат или оставить. Как ты сам для себя решаешь вопрос моральной ответс­твенности?

- Писатель не должен учить добру. Люди называют добром все, что дает им тепло, еду и ласку. Зло — все остальное. Получается, что солнечный день — добро, а шторм — зло. Это бред. Мир полон оттенков, отражений и мерцаний. Мир поблескивает многими гра­нями, соседство которых порой не вмещает и не допускает ум. Так называемое добро — сегодня добро, а завра уже не добро. Наив­ное заблуждение заключается в попытке отделить условное добро от вымышленного зла.

Книга должна быть такой, чтобы хотелось говорить с авто­ром, спорить, соглашаться, дока­зать ему что-то, разубедить, обсу­дить, расцеловать. Чтобы выско­чить на улицу среди ночи и идти, куда глаза глядят. Рассказать дру­зьям, плакать, смеяться.

- В «Тщеславии» рассказыва­ется о современных литера­турных конкурсах. Молодые авторы готовы идти по голо­вам, чтобы добиться призна­ния и сорвать куш. Неужели сегодня нет других путей покорения литературного Олимпа?

- «Тщеславие» написалось само по себе. Меня стали слишком часто гладить по головке, я стал чувство­вать себя пажом при дворе. Если буду шелковым и послушным, получу со временем чин, титул, а может, и трон. Я почувствовал колею, по которой надо просто двигаться вперед. Это не мой путь.

В «Тщеславии» на примере литературного конкурса показана человеческая жизнь. Россией пра­вят жадность и трусость, люди убеждены, что справедливости не существует, а значит надо насыщаться любыми способами. Сажать за деньги, возносить за деньги, ложиться в постель за деньги. В подлости, алчности и злобе, набивая грязью карманы и рты, копошатся многие тысячи: заказные следователи, покупные судьи, клептоманы министры.

   Весной я видел снег на склоне горы: плотный, толстый, накрепко замерзший покров. Казалось, он никогда не растает. Но вдруг я услы­шал журчание ручейков... Так неза­метно подтаивает власть. Вроде ничего не происходит, но каждую секунду снег съеживается, испаря­ется. Однажды утром выходишь, а вместо снега зеленая трава.

Россия — любимая девушка, красотка с героиновой зависимос­тью. Без нее жить не можешь, а с ней тоже. Россия — старая полу­сумасшедшая мать. Ее любишь и ненавидишь…

   Хотите сон расскажу? На той неделе приснилось, что выпиваю в компании русских писателей и каких-то прощелыг. А может, с писателями и проще­лыгами в одном лице, во сне легко запутаться. Помню, Толстой был. И Фет. Хотя Фет, строго говоря, не писатель. Сидели на земле, поджав ноги, вокруг потухшего размазан­ного костра, на месте которого стояла бутылка и валялась какая-то закуска. Народ постепенно, как водится, разбредался. За кем-то жена явилась, кому ребенка из садика забирать, кто уполз отлить в кусты и не вернулся. Остались в итоге только Толстой, замызган­ный дядька, похожий на Досто­евского,  и я.   Помню, Достоевский Толстого Бородой называл. «Разливай, Борода!.. Ты, Борода, в Христа веруешь?». А у меня на голове меховая шапка, которая постоянно на глаза съезжала. Потому что велика. Как в детстве, когда за старшими донашива­ешь. Борода все время вредничал, делал вид, что меня не замечает. То есть Достоевский со мной был дружелюбен, а Борода нос воро­тил: в мою сторону не смотрел, на мои слова не реагировал, водку не доливал. И вот тянем мы руки чокнуться в очередной раз, шапка моя съезжает на глаза, а я уже порядочно пьян, тянусь наугад, но слышу звяканье их рюмок, «будем здоровы», глотание и фырканье прежде, чем успеваю коснуться их рюмок своей. Классики выпили без меня. Я, однако, не растерялся и, не сдвинув шапку на лоб, по-прежнему ничего не видя, провоз­гласил: «За слепоту глаз, а значит, за духовное прозрение». И выпил. Последовала тишина, я пребы­вал в хмельной тьме, но по энер­гии, исходящей от Достоевского, понял, что ему моя позиция по нраву. И Борода зауважал, но виду не подал. Граф все-таки.

- Раньше в России было две беды — дураки и дороги. Что изменилось со времен Гоголя и Пушкина?

- В России никогда ничего не меняется. Россия всех меняет. Всех делает русскими...